 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
суббота, 26 мая 2012 года, 10.11  Татьяна Щербина Критская цивилизация
Неслучайно островом богов стал Крит – райский остров, где есть всё, что водится на земле Крит - самый богатый остров Греции. Туризм – первая статья дохода, Крит – первое туристическое направление. Так что, не зная о проблемах страны, здесь и не догадаешься, что «всё плохо»: изобилие, приветливые, как обычно, греки, потрясающие пейзажи, отели, таверны, чистейшее море. Подробнее Tags: Греция, статьи
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
Бродский. Жидкие кристаллы Проводя жизнь с разными фантомами, мясными и бумажными, участвуя в невидимых миру световых операциях, осознаваемых как войны, игры, лав-стори-диалоги, осознала я также, что сознанию и цена – человеческая. Гомо сапиенс столько уже надумал, что стал не в радость. Все мысли его равноценны или равнонеценны. Никогда я не могла с чистой совестью присягнуть на верность: ни одной команде, ни одному - самому микро – обществу. Мучительный, авитаминозный дефицит абсолюта, то есть, приятия без натяжек и компромиссов, заставляет меня очень сильно любить каждый найденный витамин. Не гербицидный, не чернобыльский – без мафиозного искажения цепочки ДНК. Общество теперь повсеместно борется с мафией, но что есть общество и каждый его представитель, доколе он представитель, как не член той или иной мафии. Поэт, не общественный представитель, как это сейчас со многими западными поэтами – это провинциал жизни. Не орлиный глаз, не ястребиный коготь. Среднемеханический смертный, пишущий о быстротечности жизни, о том, что давно и всем ясно, этакая бытовая видеокамера. Звезды поснимать, женщин, детишек – под милую музыку. А поэт-представитель? Он поинтереснее: он послан обществом, он депутат, он специалист по правилам игры в поэзию. Но он такой же среднемеханический смертный.  Международный фестиваль поэзии. Роттердам, 1989 Бродский – некий третий случай, классический случай, современной поэзией, казалось бы, утраченный навсегда, но вот – Бродский. Может быть, это последний случай, и тогда он чрезвычаен. Мотив всей поэзии Бродского – прощание. С Ленинградом, с Россией, с империей – не только советской, но и как таковой, с двухтысячелетним христианством, со всей культурой, с тем, что мы подразумеваем под жизнью. «Жизнь, как меру длины, не к чему приложить». А ведь она была не только приложимой, но и неотъемлемой. «Наважденье толп, множественного числа». То, что называлось жизнью – это жизнь единственных чисел, объединенных надличным смыслом, потому они и оставались единственными, сколько бы их ни было. Жизнь множественного числа настала, настает, и новая поэзия ее представляет, но видит лишь изнутри, ибо жизнь взаимоотражающихся зеркал замкнута на самое себя. Предыдущая история, наоборот, шла от раздельности к окутыванию себя связями, она жила бесконечными открытиями америк и законов. Множественное число может только множиться, и ответом на превращение человечества в полчища тараканов стал побег. ( читать дальше ) Tags: Бродский
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
Оригинал взят у ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.3) ralitza в цитаты из книгиИнформировала я как-то, что в конце 2011 книга Т.Щербины
(shcherbina) вышла:http://ralitza.livejournal.com/191172.html
"Крокозябры" называется - на компьютерном жаргоне так нечитаемыt значки обозначаются. Слово на обложке кажется странным, пока книгу не прочтешь. Прочла, не сегодня, раньше, - и очень вам советую. Тут "нра - не нра" неуместно, рецензировать не хочу, проза, жесткая, точная и как-то - до неприличия даже - за живое берет. И жизнь, и время, и судьба. Простые вроде истории. Тексты, в отличие от крокозябр, - с лету читаются и дочитываются, пошагово, для меня это редкость большая. Часто дочитываешь через "не могу и не хочу". А тут от первого до последнего слова, от корки до корки - чувствовала счастье.
Можно я процитирую кое-что, наугад почти? Все равно строки, что хочу найти, - не подчеркнула вовремя, и не вижу.
---- Шизофреники - это люди с гипертрофированной логикой.
----- Встречаясь с ее волей моя нерешительность всегда умолкает.
----- Я еще пользуюсь классическим языком, но он скоро забудется, дальнейшее безалфавитно, взаимопонимание без букв. Алфавит станет мысленным, виртуальным, не звукобуквы, а просто электромагнитные импульсы.
----- А сомнение называла незнанием: "Сомневаться - это как гадать, всегда есть оптимальный вариант", - такая уж она нехристь, христиане всегда сомневаются.
----- Ностальгия по стихии огня одолевает массово. Сейчас эпоха воды. Все растекается, расплывается, перетекает, поглощается, нет ясно очерченных контуров, исламский террорист сливается с темпераментным торговцем, государственная агрессия - с борьбой с террором, сажают невинных, но невинных на свете нет, никто не владеет полной информацией для того, чтоб судить, дерьмо плещется в проруби, капиталы утекают по течению, и люди плывут по течению, против - плыть невозможно. Мутят воду, ловят рыбу в мутной воде, все слышали: не пей из колодца, козленочком станешь - а пить хочется. -----"А ведь всякое время в России - дурацкое, - начал размышлять он, - "извращение норм". В чем эти нормы, словами и не скажешь, но где-то внутри все знают - и сейчас, и, наверное, всегда, - что хранится эталон нормы то ли на Западе, то ли на Востоке, то ли в далеком прошлом, то ли в далеком будущем, и вот только б до него, до эталона этого, добраться... Выйду на пенсию, - оборвал себя Дима, - тогда и стану философом. Пока грех жаловаться". Включил свой "Блэкберри" посмотреть, нет ли чего важного - к счастью, нет: в субботу важное может быть только плохим, хорошее ждет до понедельника.
----- - "Есть Божий суд, наперсники разврата! До скорой встречи. Незовибатько", - прочел он вслух со своего монитора.
- Вот именно.
- Но он же мертв, - дрожащим голосом пропищал Иванываныч.
- Вот именно, дурень.  |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
Говорит и показывает опыт ЮрьМихалыч-казалосьбыпричемтут-Лужков был любим московским народом. Подчистил, подкрасил, подремонтировал город, много строил. Но войдя во вкус, снес исторические памятники, продал душу откатам от торговых центров, и московский народ стал роптать. ЮрьМихалыч не слушал и хоть был давним хозяином города, ничем Путину не обязанным, угождал ему по-восточному. После отмены губернаторских выборов почувствовал себя не избранным, а назначенным, и стал вести себя соответственно: «заказчиком» его теперь был не московский народ, а питерский рейд OccupyMoscow. ЮрьМихалыч запрещал гей-парады и политические митинги, оцеплял площади ОМОНом, в диалог с московским народом, обсыпанным опилками и стружками распила, не вступал, считая его отходами производства. Дружил с мафией и мракобесничал, превознося дикости Лукашенко, раздавал квартиры «ключевым» фигурам, которые его, в случае чего, поддержат. И вот его с треском снимают. Он верит не сразу, высматривает в телевизоре облагодетельствованных им квартировладельцев, а оттуда – помои ушатами. ЮрьМихалыч, разочарованный неблагодарными ключевыми и убедившийся, что его сняли – не просто сняли с повышением, как водится, а дали пинка под зад, обратил, наконец, внимание на московский народ. Он же помнил, как его любили. Был уверен, что миллионы хлынут на улицы, чтоб вернуть незаменимого мэра. Но никто и глазом не моргнул. «Казалось бы, причем тут Лужков», - этой фразочкой старика Батурина проводили без сожаления. дальше: http://russ.ru/Mirovaya-povestka/Govorit-i-pokazyvaet-opytTags: эссе
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
Александр БАРАШ Новая книга прозы Татьяны Щербины называется «Крокозябры». Крокозябры — так на профессиональном жаргоне в сети называется нечитаемый набор символов, возникающий из-за неправильной перекодировки текста. Техническая проблема остроумно переосмысляется как социокультурная дилемма современной жизни. Она касается одновременного отталкивания и «слипания» мировоззрений у людей различных судеб и происхождения в постсоветскую эпоху, прямо наследующую советской. Советское и постсоветское — это, собственно, одна эпоха, период непрекращающихся исторических смещений, смешивания всего и вся — от фундаментальных заповедей до деталей быта. В заглавном рассказе «Крокозябры», который начинается как бытовая «городская проза» 60–70-х, а заканчивается как гремучая смесь Пелевина и пародии на сериал «Подозреваемый» — распадается за один день «всё». Семья, мир центральных героев, большой благополучный дом, преуспевающий бизнес, и «так дальше, и так дальше», как говорил мой дедушка. Главный герой, 54-летний бизнесмен Дима, в момент коллапса, за считаные минуты до гибели — она результат мести очень большого человека за попытку заказного расследования его приватной жизни — задает себе сакраментальный вопрос: что же он не понял в свое время, если с ним произошло то, что произошло? «Еще сегодня днем он был уверен, что честно заслужил все, что у него есть, и потому оно прочное, надежное, вечное. Чего же он тогда не понял, чего?» Налицо явная дезориентация. Герой рассказа живет в стране с высоким уровнем насилия и занимается секретными поисками компромата. Что тут не понять, казалось бы. Ошибки в прошлом не требуются — запланированный риск. Корреляция между «заслужил» и «потому оно прочное, вечное» сомнительна, вообще говоря, в любое время и в любом месте. Связи между людьми — родителями и детьми, мужьями и женами, друзьями и сослуживцами — в «Крокозябрах» столь же зыбки и представления о них у каждого из героев весьма произвольны. То есть «нечитаемы» не только коды поведения, но столь же непрозрачны и артефакты реальности. Слово «крокозябры» по ходу рассказа звучит все чаще и чаще, относясь к самым разным объектам, от людей до предметов и физических состояний; «оно» как бы проступает сквозь слабую оболочку реальности и окружает со всех сторон — как изначальная ткань мира или этого социума. Потеря общего кода — эта ситуация существует во всем мире. Вопрос в том, нужно ли единство, унификация? Мультикультурность — в культуре — давно и благополучно существует и доказывает, что для здоровья и развития этой сферы необязателен один, общий фундамент. Правда, при одном условии: цивилизованности этого общества, когда существует общий социальный код поведения. Он поддерживается нормальным функционированием правоохранительной системы и является тем минимумом, компромиссом, на который идут люди и сообщества с самыми разными взглядами и языками, чтобы остаться в целом «при своих» представлениях и интересах. И это касается не только этносов и религий, но и поколений, гендерных различий, сексуальных ориентаций и пр. Проблема при разности кодов возникает не от факта их различия, а от обстоятельств, в которых это обнаруживается, — когда оказывается, что в данном месте в данное время сосуществование их то ли невозможно, то ли приводит к болезненным деформациям. Есть ли выход? Об этом роман «Запас прочности». Перед нами — хроника смутных времен, перелома эпох, проходящего через несколько поколений одной семьи. Поколения меняются, неизбежность переломов сохраняется. Можно сказать, что единственная константа полутора веков — это отсутствие константы. Деформации — психологические, этические, идеологические — возникают в фундаменте и несущих конструкциях общественного «здания». Ценности и идентификации ничем на общем уровне не поддержаны. Не во что «вписываться»: за спиной, в бэкграунде — внечеловеческий хаос, остающийся на месте античеловеческой утопии Как найти себя? «Запас прочности» предлагает ответ на этот вопрос. Наиболее естественный путь — через родных. Экстраполяция себя — в историю, в те обстоятельства, которые сформировали твою эпоху и тебя… По известной мысли: «Воспитание человека начинается за сто лет до его рождения». Мы — потомки тех, кто выжил в антиутопии, разыгравшейся в последние сто лет. Если они остались целы и сумели вырастить детей, то значит, так или иначе соучаствовали (иначе бы не выжили) в том, что совершалось вокруг. Что же с ними происходило, что в итоге с ними произошло? Татьяна Щербина задала себе этот вопрос и написала книгу о четырех поколениях своей семьи. Получился документ эпохи. В нашу эпоху нон-фикшн это, вероятно, лучший комплимент, который можно адресовать книге. http://www.novayagazeta.ru/arts/52223.htmlTags: рецензии
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
Previous
